|
Чувство страха.
Так в двадцатых числах мая я узнал, что меня оставили на второй год. Первое, что я испытал, это острое чувство страха. Узнает мать — грандиозный скандал. Узнает отец — большой мордобой. Но страшнее другое — немедленный домашний арест на неопределенно долгий срок. Никакой улицы. Никаких друзей. Домашняя тюрьма. Постоянные упреки матери и грозное молчание отца.
Я не знал куда деваться. Обычно я целыми вечерами пропадал в школьном спортзале. Теперь появиться там было неловко. И домой идти не хотелось. Тогда я решил навестить Толю Логвиновского.
Был у нас во дворе демобилизованный морячок Леша. Ростом под два метра, но добродушное создание. Все ровесники его после армии переженились. А Леша стеснялся девушек. И чтобы чем-то занять себя в свободное время, предложил себя нам, пацанам, в качестве тренера по самбо и джиу-джитсу. Служил он на Дальнем Востоке, и все премудрости привез оттуда. Сначала мы занимались в школьном спортзале. А когда нас оттуда попросили, Леша договорился с директором соседнего общежития. Нам дали списанные матрацы. Мы перенесли эти матрацы в подвал одного из пятиэтажных домов, навели там кое-какой порядок. И Леша часами швырял нас, как котят. Единственный, кто мог оказать ему хоть какое-то сопротивление, был Толя Логвиновский. Однажды он долго не давался Леше. Тот неожиданно разозлился, начал бороться в полную силу. В пылу борьбы взял Толю на болевой прием и сломал ему ногу.
Толя отлежал положенное время в больнице и теперь долеживал дома. Я смотрел на него с завистью. Двоек у Толи было не меньше, чем у меня. Но вопрос о том, чтобы оставить его на второй год, даже не ставился.
— Плюй на все и береги здоровье,— улыбнулся Толя.
Он мог строить из себя оптимиста. Его родители работали где-то на Дальнем Севере. Отец— начальником колонии, мать — в санчасти. Домой они приезжали раз в год. «Мне бы таких предков»,— думалось мне.
Наверное, Толины родители понимали, что ничего дурного к их сыну не пристанет. Бывают такие ребята, не раз встречал. Потому и спокойно предоставляли его самому себе. Ну а успеваемость... Что успеваемость? У каждого котелок начинает варить в свое время. Родители терпеливо ждали. И дождались. Спустя много лет я встречал Толю. Он стал солидным мужиком с солидной должностью. Работал на том же Дальнем Севере начальником строительно-монтажного управления.
— Не переживай,— повторил Толя.
Он догадывался, какая взбучка меня ожидает от отца. Он один знал, что я уже уходил из дому. Своими глазами видел, как это произошло.
Мы, несколько парней, собрались на танцы. И мне, естественно, захотелось выпендриться. Я надел новое отцовское пальто с модным шалевым воротником. Надеялся, что отец ляжет спать и не хватится. Но отец, видно, бросил ненароком взгляд на вешалку. Короче говоря, едва наша куча вышла из квартиры, послышался голос отца.
— А ну, вернись!
Я сделал вид, что не расслышал. Мы вышли из подъезда. Отец за мной не пошел. Как потом я понял, он на-б5к
скоро одевался. Я снова услышал его голос, когда мы порядочно отошли от дома.
— Я что тебе сказал? Вернись!
Улица была без фонарей. И я решил, что можно оторваться от преследователя, стоит только прибавить шагу. Мы так и сделали. Но отец не отставал. Он бросился бежать за мной. Ему было всего сорок пять лет. Он догонял меня и кричал.
— Стой, тебе говорят!
В его словах не было ничего страшного. Но я-то знал, какая злость его разбирает. Еще можно было остановиться, превратить все в шутку, сказать что-нибудь вроде: «Ну ты, батя, даешь! Так бегать!» Но' я-то знал, что так просто отец не угомонится. Будет молотить кулаками, и глаза станут белыми от злости. (В гневе он не помнил себя. Однажды, когда мне было лет десять, он так отделал меня, что пришлось прикладывать к лицу сырое мясо. Но и это испытанное средство не помогло. Лицо было сплошь черным.)
Вот почему я скинул на бегу пальто и побежал дальше. А отец, подняв пальто, кричал мне вслед задыхающимся голосом:
— Ну, погоди, тварь, придешь домой! Ну, погоди!
— Что он, взбесился? Куда бы его пальто делось? — спрашивали парни.
Я не отвечал. Меня всего выворачивало от позора и злости. В самом деле, неужели что-то случится с этим паршивым пальто, если я схожу в нем на танцы? И только спустя время я понял отца. Тогда мало было фонарей на улицах и мало было хорошей одежды. И потому часто раздевали. А возвращались мы с танцев поздно. А помимо меня в семье было еще двое детей. А мать не работала, потому что детских садов почти не было. Отец кормил семью один. И можно представить, что значила для него эта редкая обнова — модное пальто с шалевым воротником.
Что было делать? До клуба оставалось не меньше десяти кварталов. А мороз стоял не меньше двадцати градусов,
— Вы идите, а мы вернемся, — сказал ребятам Толя.— Поживешь у меня,— добавил он, обращаясь ко мне.
|
