|
Впоследствии я понял очень важную вещь. Все начинается с отрыва от дома. Можно неисправимым двоечником. Можно целыми вечерами пропадать на улице в самой разболтанной компании. Можно лет в тринадцать начать курить. Можно даже пробовать вино. И все это со временем пройдет, как корь, как скарлатина, если только родительский дом останется родительским домом. Если ко всем завихрениям юности там отнесутся без паники, не называя вслух болезнь, без борьбы с этой болезнью. Родители обычно даже не замечают, что в их панике больше заботы о собственном спокойствии, чем о том, каким человеком вырастет их сын. Этот личный мотив сразу угадывается подростком. По самим приемам борьбы. И он с отвращением смотрит, как колотятся предки в экстазе праведного гнева. И после этого уже не воспринимает даже самые справедливые наставления.
Ни одно из своих сомнительных увлечений подросток не считает достаточным для семейного скандала. И тем более для оскорблений. Он словно чувствует, что с возрастом все пройдет. Так стоит ли цепляться к разным, с его точки зрения, мелочам? Праведную нравственную мелочность — вот что ненавидит подросток в своих родителях. Именно эта мелочность и служит первопричиной разрушения связей с родителями.
Наверное, я бы понял отца, если бы он прямо сказал мне, как давно хотел купить себе новое пальто. Как долго не мог найти для этого свободных денег. Как ему стало страшно, что какая-нибудь шайка грабителей лишит его заветной обновы. Но он ничего этого мне не сказал. Ни спокойно, ни в гневе. Он никак не объяснил мне своего поведения. И я сделал вывод, что ему просто было жалко пальто. И этого-то я никак не мог ни понять, ни простить. Но и это я скорее всего простил бы отцу, если бы он тоже не помнил зла. Но он продолжал дуться на меня, навязывая мне идиотское соревнование, кто заговорит первым.
|
