|
Отец ничего не знал. Но он не ошибался в своих догадках. Таня занимала в моей голове больше места, чем учеба. Причем я совершенно не умел подавлять или хотя бы ограничивать свою увлеченность чем-либо или кем-либо. И никто из взрослых не указал мне на этот недостаток. Никто не подсказал, как с ним бороться. А сам я ничего не мог сделать с собой. Потому что просто не знал себя и своих скрытых пороков. Как только ни .клеймил меня отец; но и он со своей проницательностью не разложил по полочкам мои качества, негодные и лучшие. Не помог придирчиво их рассмотреть. Он только предсказывал, предрекал, что меня ждет. А я плевал на его предсказания. Ведь в них не было ничего объясненного и доказанного. И вообще не помню случая, чтобы он посадил меня перед собой и поговорил спокойно. Он никогда не приближался ко мне на близкое расстояние. Всегда был где-то высоко наверху. И с этого верха покрикивал, проверял, подозрительно наблюдал. Сводил воспитание к управлению путем команд с приличной дистанции. Наверное, он не понимал, что воспитание дает результаты только при максимальном приближении к тому, кого воспитываешь. А такое приближение возможно лишь при других отношениях. Родительское высокомерие отталкивает. Требуется простота, родительский демократизм. А именно этих качеств отец был лишен начисто, пожизненно. Даже спустя годы он не переставал относиться ко мне свысока. И сколько я ни говорил ему об этом, он не менялся.
А еще он никогда не искал причины своих воспитательных неудач в себе. Он всегда винил во всем меня и моих друзей. «С кем поведешься...» — многозначительно говорил он мне. А я и здесь ему не верил. Он не мог мне доказать, чем плох тот же Толя Логвиновский. Он не мог мне объяснить, чем плох Славик Горнунг. Он никогда не опускался до того, чтобы спокойно сказать, что такого нехорошего он видит в их поведении. Он только предрекал: «Ни до чего хорошего тебя эта дружба не доведет». Это звучало загадочно. Но отец считал, что я просто обязан верить ему на слово.
|
