|
Все было немило мне в родительском доме. Не хотелось быть там ни одной лишней минуты. Пришел, пообедал, позанимался — и на улицу. Поужинал — и снова на улицу. И началась борьба родителей с моей тягой к улице.
А ведь еще недавно я даже любил сидеть дома. Рисовал портреты писателей. Разбирал шахматные позиции. Играл с младшими братьями. Или, когда никого не было дома, ставил на проигрыватель любимые пластинки и напевал вместе с певцом любимые песни.
Теперь же маме приходилось следить за мной, готовлю ли я уроки. Я читал учебник и ничего не соображал, ничего не запоминал. То меня тянуло пойти к Толе Логвиновскому. То я прикидывал, что бы такое придумать, чтобы уйти из дому до прихода отца. Чтобы не говорить ему «здравствуй», потому что в ответ все равно ничего не услышишь.
Так продолжалось всю третью четверть, самую длинную и самую важную. Если раньше двойки перемежались с тройками, то теперь они стояли в журнале целыми косяками. Я завел себе второй дневник. Там «гусей» не было. Там я сам ставил себе более или менее приличные оценки и давал матери на подпись. Наша классная Марго поражалась, почему родители не принимают никаких мер. Потом она вызвала мать в школу и показала все мои настоящие оценки. Мать пришла в ужас. Сказать об оценках отцу означало превратить дом в ад. Не сказать — значит взвалить на себя всю ответственность. А что если я не исправлю двоек? А что если меня оставят на второй год? «Хоть завязывай глаза и беги из дому»,— плакала мать.
Она быстро переходила от слез к другому состоянию. «Еще одна двойка — и пеняй на себя!»— со злостью сказала она мне. И на другой день наш комсорг Вовка Голосов, живший в соседнем доме, по поручению Марго принес матери новость: я получил еще одну пару. Мать схватила полотенце и бросилась на меня. Это не очень приятно — когда тебя хлещут по лицу, пусть даже полотенцем. Я бегал вокруг стола, уворачиваясь от ударов, а мать бегала за мной. Так и не догнала, устала, упала на кровать и заплакала. Я принялся ее утешать. Она с ненавистью меня оттолкнула. «Если ты не хочешь поберечь мои нервы, то и я тебя не буду спасать. Сегодня же все расскажу отцу!» Я не стал учить уроки вовсе. Ушел к Логвиновскому. Вернулся минут за десять до прихода отца. Мать, кажется, уже не злилась. И я попросил ее ничего не говорить отцу.
— Даешь слово, что будешь нормально учиться? — спросила мать.
— Даю,— сказал я.
— Но учти: больше снисхождения не будет! — сурово произнесла она.
Наверное, ей поверил бы любой, только не я. Уж я-то знал, что из двух зол мать всегда выберет наименьшее. Покой в доме был для нее важнее, чем мои двойки.
Она продолжала надеяться, что я стану лучше учиться, хотя бы из страха перед отцом. И не понимала, что я уже не могу лучше успевать, как бы этого ни хотел и как бы ни трепетал перед родителем. Я столько пропустил уроков, что уже ничего не понимал в объяснениях того же Дика. Может быть, у меня и были какие-то шансы исправить положение, но я уже сломался психологически.
В общем, я не мог лучше учиться даже под угрозой отцовского наказания. Убей — не мог. А мать не сразу это поняла. Она снова и снова бегала за мной с полотенцем в руке. Снова рыдала, крича, что вечером все расскажет отцу. Снова я кричал ей в ответ, что я на все плевал. И снова перед приходом отца просил прощения и умолял не говорить ему ни слова. Это стало маленьким домашним спектаклем, где каждый из нас двоих заученно играл свою роль. Но иногда мы, как говорится, отступали, от текста. Мать разыгрывала твердую неуступчивость. И я принимался мыть полы. Это была с моей стороны как бы взятка, которую мать, в конце концов, как бы нехотя принимала.
В конце концов, маме все надоело. Она уже не верила, что я переменюсь. И со свойственным ей умением стала готовить отца к откровенному разговору. Она говорила ему, что я прирожденный гуманитарий, именно этим и объясняются мои слабые оценки по математике, химии и физике. Отец мгновенно взрывался, словно в каждом слове матери было по детонатору.
— Дело не в способностях, глупая женщина, — кричал он.— Дело в том, что у него в голове все что угодно, только не учеба! Ты думаешь, я не вижу, как вы сговариваетесь за моей спиной? В дураках хотите отца оставить? Ну-ну, посмотрим, к чему это приведет.
В самом деле, в проницательности ему трудно было отказать. Я не раз убеждался, что многое в моей жизни он видел лучше меня. У меня в самом деле учеба не шла в голову.
|
